Невозможно человеку, хотя бы в какие-то минуты своей жизни, не волноваться вопросами: «Зачем я живу, каков смысл всего существующего, куда все уходит, что есть исти­на?» Для многих они становились вопросами жизни и смерти.

Вот, например, как переживал их игумен Никон (Воро­бьев, 19бЗ), один из подвижников благочестия XX в. (см. его «Письма духовным детям»). Жажда ответа на эти вопро­сы у него была так велика, что он, будучи студентом, все свои последние копейки, часто в прямом смысле сло­ва — оставаясь без куска хлеба, тратил на книги. А читать удавалось только ночью. Сначала он весь ушел в науку. Сле­дил за всеми последними ее достижениями. Надеялся, вот-вот наука скажет последнее слово и вся истина будет от­крыта. Увы, чем больше он узнавал, тем больше разочаровывался в ее возможностях сказать что-либо о смысле жизни. Этот вопрос науку, оказывается, вообще не интересовал.

Обратился к философии. Изучил французский и немец­кий языки. Одно время особенно увлекся А. Бергсоном. Бла­годаря потрясающей работоспособности и незаурядной та­лантливости его познания в философии достигли такого уровня, что даже преподаватели иногда обращались к нему за консультацией. Однако и погружение в философию не принесло ему желаемых результатов. «Изучение филосо­фии, — говорил он в конце своей жизни, — показало: каж­дый философ считал, что он нашел истину. Но сколько их, философов, было? А истина одна. И душа стремилась к дру­гому. Философия — это все суррогат; все равно, что вместо хлеба давать жевать резину. Питайся этой резиной, сыт бу­дешь? Понял я, что, как наука ничего не говорит о Боге, о бу­дущей жизни, так не даст ничего и философия. И совершен­но ясен стал вывод, что надо обратиться к религии»⁴¹.

В 1914 г. он, блестяще окончив реальное училище, предпринимает последнюю попытку найти смысл жизни вне Бога, вне Церкви — поступает в Петроградский психо­неврологический институт. Но здесь его постигло не меньшее разочарование. «Я увидел: психология изучает вовсе не человека, а «кожу» — скорость процессов, апперцепции, па­мять... Такая чепуха, что отвратило тоже самое». После пер­вого курса он ушел из института. Наступил тяжелейший ду­ховный кризис. Стала приходить мысль о самоубийстве.

И вот однажды летом 1915 г., в Вышнем Волочке, когда он вдруг с особой остротой ощутил состояние полной безысходности, у него как молния промелькнула мысль о детских годах веры: а что если действительно Бог сущест­вует, должен же Он открыться? И он — неверующий! — из глубины души, почти в отчаянии воскликнул: «Господи, ес­ли Ты есть, откройся мне. Я ищу Тебя не для каких-нибудь земных целей. Мне одно только надо: есть Ты или нет Те­бя?»... И Господь открылся! Открылся так, что «я восклик­нул: «Господи, пусть со мной будет что угодно, какие угодно скорби, какие угодно мучения, только не отринь меня, не лиши меня вечной жизни». Я от всей души, совершенно со­знательно говорил: «Ничего мне не надо, никакой семей­ной жизни, ничего не хочу, только устрой так, чтобы мне не отпасть от Тебя, быть с Тобой».

«Невозможно передать, — говорил отец Никон, — то действие благодати, которое убеждает человека в существо­вании Бога с силой и очевидностью, не оставляющей ни малейшего сомнения. Господь открывается так, как, ска­жем, после мрачной тучи вдруг просияет яркое солнце: ты уже не сомневаешься, солнце это или фонарь кто-нибудь зажег. И Господь т